Рассказы и истории







Про Африку


Жара в аэропорту стояла необыкновенная. Нет, это была не жара, скорее - жерло вулкана. Небо – ослепительно голубое, даже немного выцветшее от солнца и приобретшее молочный оттенок. Аэропорт Хургады напоминает картинку к сказкам «Тысячи и одной ночи», ничего общего со всеми виденными мною до того аэропортами. Внутри пахнет чем-то сладким, снаружи – мусором и бензином. Проходим обычную процедуру: нас встречают, мы заполняем маленькие розовые бумажки и едем в отель. Микроавтобус кружится между ссохшимися пальмами, ржавыми баками и улыбчивыми людьми, которые, как ни в чем не бывало, сидят на плавящемся асфальте, вывернув грязные пятки к солнцу. Потом – 15 минут езды по песчаным кручам, над которыми носятся эмигрировавшие из зимы ласточки.
Автобус проезжает по широким пахучим улицам мимо отелей, пустых теннисных кортов, еще закрытых магазинчиков, уснувших верблюдов, забытых тележек, пыльных деревьев. Место, где нам предстоит жить, оказывается очаровательным двухэтажным домиком: кремовый кирпич и витые балкончики, спрятанные за небывалыми розовыми цветами. У дверей отеля нас встречают араб в малиновых шароварах и тонконогие кошки. От постоянно работающих кондиционеров по фойе гуляет ледяной воздух, по низким столикам рассыпаны конфеты и рекламные брошюры.
Но вот ради чего надо ехать в Египет – это, конечно же, море!!! Прозрачнейшее, изумрудное, полное самых разных, самых ярких рыбок! Темно-шоколадные толстячки с раздутыми щеками тяжело переваливаются через коралловые леса, судорожно работая коротенькими оранжевыми плавничками (когда они поворачиваются спиной к солнцу, то вспыхивают васильковыми крапинками); нежно-жемчужные мурены с розовыми и голубыми головками вытягиваются в расщелинах – только попробуй, протяни руку! Громадными флагами развеваются в толще воды косяки серебристых мальков! Семенят по дну гигантские крабы, шевелят иголками морские ежи! Внезапно, прямо из-под ног, поднимаются, вздымая тучи песка, скаты, проплывают в полной нирване (куда течение занесет) ядовитые морские петухи. Всюду: кремовые, золотые спинки, желтые, красные, зеленые полоски, черные, багряные пятнышки!
Единственная проблема была в том, чтобы за отпущенную нам неделю успеть съездить на две экскурсии. Луксор (Нил, Карнакский храм и захоронения фараонов) и Каир (пирамиды). Экскурсии в режиме жесткого экстрима: по 9 часов в автобусе в одну сторону плюс адская жара. Как мы это выдержали? Прежде всего, надо сказать, что отправляться из отеля надо примерно в два - три часа ночи. Потом за городом все автобусы собираются в караван до пятнадцати штук, ждут вооруженный конвой, и уж тогда едут. Такая вот гирлянда: здоровый двухэтажный автобус – джип с военными (в руках автоматы, пистолеты, гранаты) – автобус – джип – и так далее. Очень неудобно ехать в сложенном почти вдвое положении (японские автобусы невероятно малы), а потом еще восторгаться красотами и достопримечательностями. Правда, именно они с лихвой восполняют все физические неудобства. Чернильная тишина пустыни, звездный планетарий над головой, шорох сухих пальмовых листьев на редких остановках – ради этого стоит помучаться!
Когда рассветает, то покатые, низкорослые вершины гор покрываются розовой дымкой. Просыпаются и поднимаются в небо черные вороны. Сначала они обозревают окрестность, а потом спускаются почти к самой земле и ловят потоки воздуха: их крылья трепещут, их перебрасывает через голову, но они упорно не трогаются с места, как бы ветер не швырял их из стороны в сторону – все равно будут висеть в метре над землей и выглядывать что-то в пожухлых, ставших коричневыми, колючках. Часами автобусы пылят по бескрайним барханам и лишь изредка, на горизонте, поднимая тучи пыли, проносятся мимо грузовики, груженые несметным количеством разноцветных пластиковых коробок с бутылками воды. Ближе к полудню появляются чахлые пальмы с завязанными кверху листьями – первые предвестники Нила. Мы выезжаем на открытую местность и едем вдоль узкого коричнево-зеленого канала. Вокруг качаются заросли сахарного тростника, стоят, спустившись к самой воде, костлявые волы, плещутся на грязном мелководье дети, вышагивают маленькие белоснежные ибисы. Ослики везут свои крошечные тележки от хижины к хижине, работают на полях крестьяне. И, наконец, - город Луксор. Он наваливается внезапно, без предупреждения. Карнакский храм храмов, долина мертвых царей, храм царицы Хатшепсут. Громадные, до небес, колоннады, аллеи сфинксов, аллеи баранов, остроконечные столпы, толпы людей, раскаленные камни и песок. Где-то после двадцати минут, проведенных там, перестаешь что-либо воспринимать вообще и только фотографируешь, чтобы потом, дома, всё это осознать. Было так жарко, что не было даже сил доползти до автобуса и подставить лицо под струю кондиционера. «Ну, это не жарко, - сказал нам гид, - вот переберёмся сейчас на ту сторону Нила, в долину смерти, вот там попечёт!» Мы быстро пообедали (сухая жареная рыба, хрустящие липкие сладости) и сели в крошечную лодку. Красные от солнца туристы в съехавших на бок панамах и развязавшихся платках с мукой и безнадежностью скользили взглядом по тёмной воде, изумрудным пальмам и голубым минаретам…
У пристани нас уже ждали открытые автобусные вагончики, отправляющиеся к склепам (очень вовремя) фараонов. Да… Вся жара мира, вся солнечная плазма, весь огонь вулканов, стекающий в моря и заставляющий воду кипеть, все лесные пожары, открытые духовки, разрывающиеся в дальних галактиках планеты – ничто не сравнится с тем, что упало на наши головы с неба. Земля плавилась у нас под ногами, воздух стекал с вершин гор, глаза покрылись слезами, а кислород не попадал в лёгкие. Вот, что там было. Я стала подумывать, чтобы лечь и умереть. Мое тело сразу бы зашипело и исчезло с лица земли. Это было ужасно. Ничто уже не привлекало: ни гробницы всей династии Рамзесов, ни фрески на их саркофагах, ни храмы. Даже если бы из песка поднялись Эйфелева башня, статуя свободы и Биг Бен, у меня вряд ли хватило бы сил повернуть в их сторону голову. Я вообще слабо представляла, как мне удастся доехать обратно до отеля. Хвала Аллаху, что на обратном пути мы заехали в лавку с маслами. Вслед за остальными я вывалилась из автобуса, вползла по ступенькам до второго этажа и подтянулась на бархатный диванчик. То, что нам было не до масел, понятно и ребёнку. Но здесь, по старой восточной традиции, нас ждали стаканчики с холодным чаем каркадэ – целый поднос рубинового волшебства! Если бы не он, я бы точно не доехала. После чая вернулись силы, появился интерес к жизни. Превращение было таким странным и быстрым, что народ навалился, и через минуту хрустящие чайные бутоны разошлись быстрее ветра.
Как мы доехали обратно - не помню. Единственное, что осталось в памяти, это то, что мы с мамой в два часа ночи, поддерживая друг друга, увешанные сувенирами, и сжимающие в руках мешок каркадэ, поднимаемся по ступеням нашего отеля. Но самое интересное было то, что в следующую ночь надо ехать в Каир!

Первой остановкой по пути в Каир был завтрак в пустыне около какой-то богом забытой бензозаправки. Учитывая, что из отеля мы выехали в три ночи, завтрак приходился примерно на пять тридцать. Солнце только появилось над кромкой моря, поэтому небо еще сохраняло свой сиренево-синий оттенок. Холод был жуткий. В это время в пустыне так же холодно, как днем – жарко. Кроме того, в уши свистел страшный ветер, срывал шляпы, выдувал из рук пакетики холодного шоколада... Кто бы подумал, что можно так замерзнуть в Африке! И ещё: очень странное ощущение смотреть на пустую шоссейную дорогу, когда справа и слева до горизонта один песок. Сильно напоминает Кин-Дза-Дза. Именно тогда особенно потянуло обратно в Москву.
Если уж говорить о Каире, то первое, на что нужно обратить внимание – что это мегаполис. Немыслимые контрасты! Здесь есть и громадные кольцевые эстакады, и микроскопические старые переулки, и современные отели, и тысячелетние кладбища, и бизнес-центры, и заброшенные глиняные кварталы. Там потрясающе относятся к правилам дорожного движения: ходят всем скопом и машины, и люди. Часто останавливаются посреди оживленного перекрестка, начинают разговаривать, тут же везут повозки ослы, сигналят автобусы. Кстати об автобусах. Ездят они с открытыми дверями, народу всегда столько, что пассажиры выдавливаются из верхних люков и открытых форточек, еще десять человек висят на подножке, многие едут чуть ли не на крыше. Конечно, маневренность при таком аншлаге теряется, и автобусы медленно, чтобы никого не стряхнуть, пробираются между пешеходов по широким и бестолковым улицам Каира. Город разделяет на два берега Нил, улицы пересекают бесчисленные его притоки, но самое удивительное, это вершины пирамид, которые высятся над крышами домов!
Как ни странно, но сам знаменитый вид трех пирамид почему-то не слишком впечатляет. То ли его уже насмотрелся по телевизору, то ли слишком устал за девять часов переезда… Не знаю, но когда двери открылись, и мы, вооружившись зонтиками и покрывалами, ступили на песок, казалось, будто всё так и надо. Будто это совершенно нормально, да и вообще обычное дело – стоять у подножия чуда света. Туристы сразу, по-хозяйски, начинают забираться по громадным каменным блокам, деловито выбирая путь через скользкие, хоженые-перехоженные ступени (снизу они очень напоминают пингвинов, штурмующих айсберг). Потом – дежурные кадры. Вид на Каир. Фото себя любимого. Вид сверху. Общий план. Кажется, напиши они сейчас сочинение, у всех бы получилось: «усталые, но довольные, мы вернулись в автобус».
Следующая остановка – Сфинкс. До сих пор не пойму, как гид умудрился провезти нас так, чтобы мы его сначала не заметили! Ведь он находится буквально в ста метрах от этих самых пирамид! Невероятно.
Я наблюдала за людьми, впервые увидавшими каменного полузверя. Все, включая меня, смотрели ему в лицо. И, наверное, каждому казалось, что именно он сможет разгадать загадку… Загадку Сфинкса, воплощения чистого, абсолютного спокойствия. Высокий лоб без единой морщины, без единой крошечной тени. Лоб, равномерно освещенный солнцем. Непропорционально длинные передние лапы, уверенно лежащие на песке. Слепые глаза, которые сморят в город, за город, сквозь город… Ни напряжения, ни страха. Вечное и Непременное. Рядом с ним можно сфотографироваться, его можно коснуться, мимо него можно пройти, но никогда, никогда нельзя уловить его взгляда.
День постепенно превращался в вечер. Улицы стали заполняться гудящими машинами, и мы медленно тащились по второму ярусу каирского лабиринта. Сразу ставший ночным, город был похож на живые картинки волшебного ящика: поворот старой рукояти – и нарисованные человечки оживают, выпархивают картонные птицы, вертят колесами деревянные автомобильчики. Простаивая в бесконечных пробках, можно рассмотреть очень многое. Вот на четвертом этаже дома (массивная колоннада, тяжелые барельефы) горит свет: неестественно высокий потолок и зеленая стена в огромных вспухших трещинах. Единственное украшение комнаты – королевская люстра с бесчисленным множеством свечей-ламп. Она свисает почти до самого пола и кажется, что вот-вот старинная цепь не выдержит и уронит эту грандиозную конструкцию. Следующий дом скорее похож на выставку паутин, чем на жилое помещение. Все стены, крыша, окна и балконы перетянуты бельевыми веревками, с которых безмятежно свисают пыльные простыни и джинсы. Где-то наверху, гремя шлепанцами по жестяному скату, ходит женщина с ребенком на руках. Мы движемся дальше. Вдруг, впереди образовывается пробка из-за стада коз, которые никак не хотят переходить дорогу, а вместо этого толкутся на проезжей части, позванивая в темноте невидимыми колокольчиками. Автобус останавливается, и мы оказываемся прямо напротив лавки чистильщика обуви. На полу валяется гора старых, изношенных до подошвы, туфель. Здесь же сидит хозяин – толстый старик в просторном белом одеянии. Ему сейчас не до ботинок – лавка просто набита людьми, и все смеются, поднимают стаканы с кофе, чокаются друг с другом. В приступе счастья кивают нам, произносят тосты, улыбаются друг другу, прохожим, туфлям, кипящему на плите кофейнику.
Справа от нас течет Нил. Покрытый светящимися жемчужинами отражений, он будто притягивает к себе целый рой бабочек – это парусники, вышедшие на ночную рыбную ловлю. Они неслышно скользят мимо набережной, обгоняют друг друга, наклоняются к воде… …я засыпаю…

На следующее утро, лежа под пальмовым тентом с Фаулзом в руках, долго пытаешься сообразить, что это было. Сон? Но может ли присниться сфинкс? Настолько ли богата фантазия, чтобы выдумать пустую и невероятную комнату на четвертом этаже? Можно ли нафантазировать такого живого и радостного хозяина обувной мастерской? Все это реально. Реально до абсурда. Реально до боли в коленях от долгого переезда. А вот занесенная снегом Москва кажется сейчас чем-то из области фантастики. Это где-то там, очень далеко, едут автобусы с запотевшими окнами, грохочет по подземному лабиринту метро, заклеиваются бумагой окна, зачем-то готовятся к зиме…


© Дарья Кирсанова




Письмо с корабля


«Итак. Море. Допустим, вечер. Скорее всего, часов десять-одиннадцать. Черт, ручка не пишет (соленая вода отвратительно действует на чернила). Ничего, буду карандашом. Ты разберешь? В любом случае, выбора ни у тебя, ни у меня уже нет. Странно, что я вообще тут сижу и пишу, вместо того, чтобы поискать на этом несчастном суденышке хоть что-нибудь, на чем я смогу потом удержаться на воде (плавать-то я НЕ УМЕЮ!). Господи, о чем писать?!? Можно начать с того, что я проклинаю тот день, когда мне пришла в голову идиотская мысль переплыть Атлантику на этой скорлупе, на этом сите! да еще под предводительством пьяного в стельку капитана! Второй роковой моей ошибкой было то, что я не проверила содержимое целой батареи бутылок, которыми он набил весь трюм. Еще говорил, масло везет! Хорошо масло!!! Старый алкоголик. Теперь он не в состоянии отличить мачту от руля. Да что уж там… Поздно… Вода подбирается к столу. Скоро тут еще волны будут перекатываться. Дожили… Если вы все, кто остался на суше и сейчас спокойно живет и дышит, думаете, что я стану ныть и жаловаться, не дождетесь. Так и вижу вас: играющих в гольф, ведущих за ужином беседы о смысле жизни, качающих детей, дерущихся на улицах, спящих в своих домах, в подъездах, идущих на ночную смену… Как вас много! Завтра вы, вероятно, откроете утренние газеты и прочитаете короткую заметку на последней полосе: «Ночью, в таком-то месте, был сильный шторм. Волнение достигало 8-9 баллов. К счастью, центр циклона не затронул крупные мореходные пути. Сведения о пострадавших не поступали». Все!!! Не думаю, что стану прятать мое послание в бутылку, аккуратно заливать сургучом, заматывать веревкой и класть в промасленный водонепроницаемый пакет. На это не остается времени. Поэтому просто, если кто-нибудь из вас случайно обнаружит на берегу керосиновую лампу, заткнутую всяким мусором, не выбрасывайте ее сразу. Можете разбить свою находку о камень (мне уже не жалко, а вы вряд ли захотите пачкать руки) и тогда вы увидите разбухшую и потемневшую бумагу. Это письмо. Письмо человека, который однажды ночью остался один, и который так и не узнал, выжил он или нет. Ему совсем не хочется обращаться к человечеству из океанских недр. Он не станет описывать ни самые счастливые свои минуты, ни самые печальные. Думаю, они у всех схожи. Он не станет глубокомысленно смотреть на звезды и вопрошать: «За что?» - звезды его и без того слышат. Этот год был щедр на сюрпризы, и сейчас передо мной лежит его последняя, самая интересная, джекпотовская коробка. Что еще можно сказать? В конце концов, мы все проживаем сейчас этот день. Просто каждый по-своему. Я, например, барахтаясь по шею в холодной воде и, возможно, это еще не самый худший вариант. Есть ли у меня шансы на спасение? Этого я не узнаю, если сейчас же не брошу писать, не вынырну на палубу и, схватившись за пробковый чайный поднос, не поплыву навстречу завтрашнему дню. Прощайте! Пожелайте мне удачи»


© Дарья Кирсанова




История одного сна


Из двух блюд, что мне предложили на завтрак, я выбрал второе – омлет из трех яиц с помидорами и холодную рыбу под лимонным соком. Утро в тот день было на редкость хмурое и унылое. Прачки тащили волоком громадные корзины по мокрой мостовой, на грязное бельё стекал дождь, студенты прятались от воды под раскисшими бумагами и старыми плащами, помои смешивались с ручьями и собирались с верхней части города на площади, чтобы потом перелиться через край брусчатого канала и низвергнуться через бедняцкие кварталы, через уснувших нищих, вниз, по глинистым спускам и залатанным крышам к широкому тёмному потоку, именуемому рекой. Гостиница, в которой я остановился, оказалась настолько мала, что трудно сейчас вспомнить её название. Деревянная кровать и конторка – вот всё, что прилагалось к четырем стенам и окну, выходящему на внутренний двор. Хозяина у этого заведения, кажется, не было. Была хозяйка, тихая и молчаливая. Чистый фартук и чистый голубой платок. Когда она поднималась ко мне наверх, я всегда знал об этом заранее, так громко стучали деревянные подошвы её туфель по деревянным половицам лестницы. Обычно она останавливалась перед дверью, поправляла на подносе кувшин с водой и только тогда стучала. Эта церемония продолжалась каждое утро, все десять дней, что я провел там. Она держала кувшин в левой руке, на правую вешала полотенце, на подоконник ставила фарфоровую тарелку с синей волнистой полосой, бегущей по краю. Интересно, сколько разных людей также, как и я тогда, наклонялись над этой тарелкой и ждали, когда холодная вода обожжет шею и голову? Посуда была явно не предназначена для утреннего умывания, и вода всегда проливалась на подоконник и пол. Тёмные пятна расползались, перебирались в щели и, подражая ручьям на улице, текли по комнате. Отнимая полотенце от лица, я часто следил за ними, а они всегда устремлялись к изголовью моей кровати. Днём я старался не покидать пределов гостиницы, но вечерами выходил на улицу. Город принимал мои шаги и хлопающим эхом сопровождал каждое движение. Прохожих в это время было мало, и я гулял по берегу, слушая приближение ночи и всматриваясь в головокружительную бесконечность висящих над головой паутинок: порождения луны и деревьев. Иногда, то по одиночке, то стаями проявлялись вечерние собаки, пробовали на прочность тень и, решив, что ещё недостаточно поздно, снова исчезали. А я шел и размышлял о глупости и странности жизни, о том, чем занимался, вот уже столько лет, до последних десяти дней и о том, сколько ещё раз смогу вот так, свободно выйти из дома, будучи уверенным, что туда вернусь. Вся моя прежняя жизнь была размерена разворотами циркуля, цифрами, бумагами. Прекрасный телескоп, совершенно новая схема зеркал! Он позволял мне заглядывать в ночь, в живой мрак, открывать новые звезды, думать о них… Каждый раз с замиранием сердца я ждал приближения темноты. Иногда казалось, что день длится вечно специально, чтобы скрыть от меня тайное дыхание вселенной. Чтобы отвлечься от ожидания, я читал у окна книги, доставал и просматривал исписанные за десятилетия тетради. Чем старее и тоньше были листы, тем смелее и прекраснее казались в них мысли. В них виделись восторженность и задор, ум и открытость – всё то, что так легко уживается в молодом человеке и что с такой грустью вспоминается им же спустя многие, многие годы. И как странно теперь должно оказаться бегущим от всех и вся. Неужели это и есть плата за труд? Награда, о которой я мечтал в юности, проводя ночи за громадными томами в кожаных переплетах? «Да», - ответил мне когда-то худой маленький человечек в зеленом сюртуке. Он представился тогда поверенным адвокатской конторы. Сказав, что приехал в город издалека, человечек попросил разрешения иногда у меня бывать («Ах, как ведь это важно – иметь друга! Нет, что вы! Я понимаю, мы с вами едва знакомы, и о близкой дружбе говорить еще так рано, но позвольте мне надеяться, что когда-нибудь, в один прекрасный день…»). Этого «прекрасного дня» так и не настало. Вместо него вечером вошли люди и передали мне бумагу с требованием немедленно приехать к епископу для «приватного разговора». Не надо быть провидцем, чтобы догадаться, что значат подобные приглашения. Однако я решил, что прятаться нет смысла и, кроме того, не сомневался в своей незапятнанности и чистоте. Боже мой, как я ошибался! Первый же приезд туда сразу убедил меня в обратном. Вооруженная охрана у ворот, во внутреннем дворике, перед входом и в коридорах. Прячущиеся под капюшонами сумрачные и торопливые тени, шорохи за стенами, узкие окна… Разговор с епископом вышел коротким. Он даже не был похож на разговор, скорее, это было вежливое приветствие: «Мы выражаем вам своё искреннее признание. Воистину, это прекрасно, что умы, подобные вашему, работают в согласии с церковью. Мы читали ваши труды и, должен заметить, они превосходные. Новое слово в науке, уж поверьте мне. Как-нибудь мы поговорим с вами об этом. На следующей неделе состоится прием по поводу приезда герцога. Приходите. Уверен, у нас найдется много интереснейших тем для разговора». Что оставалось делать? На следующей неделе я приехал во дворец. И с этого момента, под разными предлогами меня начали приглашать то в летнюю резиденцию епископа, то на прогулку каких-нибудь «высочайших особ», в чьей свите непременно присутствовали высшие чины духовенства. Я стал их заложником и «непременным гостем». Разговоры становились все жестче, а намёки очевиднее. Не прошло и года, как меня поставили перед прямым выбором: или я прекращаю научную деятельность и уезжаю из города или… «печально, печально… Но он был так упрям в своих заблуждениях». Как ни странно, но долго думать мне не пришлось. Я понимал со всей ясностью, что оставить то, чем я занимался всю жизнь - значит самому себе вынести приговор медленной и мучительной смерти. Тем более, что у меня вряд ли это получится, пусть даже они увезут мой телескоп, а бумаги сожгут в печи, растопленной щепами из чертежной доски. Это бессмысленно. Но почти сразу перед глазами появлялась центральная площадь с её булыжными камнями, низкий деревянный помост и толпы нищих зевак, не оставляющих надежду обокрасть глазеющего дворянина в тот момент, когда факел приблизится к соломе у ног приговоренного. «Сумасшедший, оставь подвиги молодым! Зачем тебе ввязываться в заранее проигрышный для тебя спор? Подумай, этот противник слишком силён. Да и, строго говоря, что такого необыкновенного ты открыл, чтобы так за это бороться? Кому нужны твои звезды? Тем более, если уж на то пошло, ночное небо у тебя никто не отнимет. Это карта, которая будет с тобой до конца, а записывать её совсем не обязательно, она в твоей голове». Так, размышляя о своей судьбе, споря с собой, я провел ночь. А на утро меня уже не было в городе. Налегке, захватив с собой только деньги, я отправился в путь, в долгую дорогу в никуда. Думаю, это был порыв страха. Меньше чем за неделю я добрался до другой провинции, но задержаться там мне не пришлось. Слишком много маленьких неприметных людей со знакомым выражением глаз смотрело из углов и подворотней. Это было не мое место. Поменяв лошадь, я отправился дальше. Каменистые дороги превращались в поля, исчезали и появлялись деревни, проплывали вдалеке крыши и башни чужих городов. Не могу сказать точно, сколько я был в пути. Несколько раз менял направление, несколько раз пересекал вброд реки. Нигде не останавливался надолго. И только ко второму рождению Луны добрался, наконец, до города, чьи тенистые, спрятанные в плюще улочки внушили мне ощущение спокойствия и тишины. Здесь я снял комнату в гостинице, здесь и прожил эти последние десять дней. Ничто не предвещало беды. Сырость и яростный ливень накануне прогнали с улиц последних любителей прогулок на свежем воздухе, поэтому за весь мой путь, такой отработанный и продуманный, я не встретил ни одного человека. Возможно, это и ослабило бдительность. Хотя, наверное, я просто устал. Сколько можно прятаться и бояться собственной тени? День, два? Или месяц, год? Я знал, что не сделал ничего дурного, что мне не за что отвечать, кроме как за собственные мысли. Временами я даже желал, чтобы меня разыскали. «Пусть уж это закончится сразу, и чем быстрее, тем лучше. Либо отпустят, либо…» но об этом я старался не думать. Совершенно отчетливо помню тот вечер. Даже то, что было на мне надето: коричневая хламида из тяжелой шерстяной ткани, узкие манжеты и выглядывающий белоснежный ворот рубахи. Я совершил последний круг мимо старой кленовой аллеи и хотел подниматься в город, как вдруг дорогу загородили две фигуры и две руки крепко схватили меня за локти. «Ну, вот и всё», - единственное, что мелькнуло тогда в моей голове. Ничего не говоря, меня посадили в экипаж. Я слышал, как ударили по спинам лошадей и как те, задевая подковами мокрые камни, тряско повезли нас по улицам. Мне не хотелось ни разговаривать с этими людьми, ни смотреть на их лица. Необыкновенное, никогда дотоле не испытываемое спокойствие растеклось по телу. Это было похоже на ощущение, когда долго пытаешься найти нужную книгу – ищешь на полках, перебираешь все возможные места, и вдруг она у тебя в руках, теперь можно устроиться в кресле и спокойно дочитать её до конца, зная, что не спутал её ни с какой другой. Я отвернулся и стал смотреть на ночное небо, которое просвечивало над домами то черными обрывками, то звездными лентами. Ехали долго. Почти перед самым рассветом карета остановилась, и меня вывели перед окнами какого-то незнакомого дома. Подошли еще двое стражников. Один встал впереди, второй подтолкнул меня сзади. Открылась тяжелая кованая дверь, я и не разглядел её сразу. За ней оказалась винтовая лестница, необыкновенно крутая и узкая. Боясь оступиться, одной рукой я придерживал подол платья, другой держался за стены, огромные шлифованные камни, влажные от глубины спуска. Иногда пальцы нащупывали мягкость мха, иногда скользили по сырым впадинам. Наших шагов почти не было слышно: только позвякивание оружия у конвоя. Когда спуск закончился, открылась еще одна дверь, хорошо смазанные петли не скрипнули ни разу. В этой промозглой и абсолютно темной камере не было окон, только вентиляционная отдушина, которую я нашел по особенно холодному потоку воздуха, дувшего сверху. Не найдя никаких предметов, я сел на полу, прислонившись к единственной не ледяной поверхности – деревянной двери. Было ясно, что ни о каком помиловании не может быть и речи. Что будет дальше? Допрос, очень много допросов. А потом? «Печально, печально… Но он был так упрям в своих заблуждениях…» Буду ли я упрям? Не знаю. Страха больше не осталось, только спокойствие. Теперь уже ничего ни от них, ни от меня не зависит. Мы пришли к тому моменту, когда наши жизни должны были пересечься. Они будут выполнять свою работу, я – свою. Необходимо только одно – делать её добросовестно. Это было единственное, что мне хотелось. Странно, но в камере я просидел намного дольше, чем предполагал: то ли меня нашли и привезли раньше, чем рассчитывали, то ли у них и без меня было много дел. Комната для допроса оказалась почти смежной с моей камерой. Здесь мне впервые надели наручники, которые также оказались намного тяжелее, чем думалось. Пять строгих, скучающих лиц смотрели на меня. Некоторые только скользнули взглядом и снова уставились в бумаги, но были и такие, которые смотрели с нескрываемым любопытством. Единственное, что их всех объединяло – ни тени жалости. Свечи были расставлены так, что их фигуры приобретали нечто вроде светлого нимба, у меня же освещалось только лицо. Начались вопросы. Ни один из них не был неожиданным – я много раз представлял себе эту сцену, а они не стали отклоняться от текста. В каком возрасте и почему я решил заняться астрономией, какие свои труды считаю основными, кто были мои учителя, каким образом совершаю открытия, на каком языке веду записи, и тому подобное. Удивительные, сумасшедшие нелепости! Я перешел на новый календарь. Теперь дни отмечались вызовами, недели – мозолями от кандалов на запястьях. Прошел месяц. Когда-то давно, услышав новости об очередном процессе, я мысленно представлял, что подобное может случиться и со мной, но мне всегда казалось, что это должно происходить быстрее. Каждый новый день приносил с собой только сырость, мрак и глухоту. Глаза начинали болеть даже при свете нескольких свечей, слова утрачивали смысл, и я уже не всегда понимал, что нужно этим людям, которые всё говорили, говорили, говорили… Немыслимые для обычного человека усталость и безразличие сковывали меня. Я перестал различать время суток, и возможно, видел перед собой звездное небо тогда, когда в зените находилось солнце. Сначала меня заботила судьба моих открытий. Что с ними станет? Превратятся ли они в пепел, или окажутся навеки потерянными в бумагах судебного следствия? Может быть, их растащили до появления «поверенных» и они гниют в канавах нижнего города, или их собрал какой-нибудь историк-любитель, надежно спрятав в сундуке под стопкой заношенного белья? Правда, у последнего варианта были самые ничтожные шансы. Временами думалось, что, наверное, всё происходит так, как должно быть. Вдруг я сделал открытие раньше, чем его запланировал кто-то другой? Если следовать тому, что во всём есть смысл, то объясняется многое. Значит, есть своя, непонятная логика в постоянных гонениях, преследованиях и казнях. Логика неведомой силы, удерживающей от чего-то мир. И кто знает, от чего? Человек всегда стремится изменить привычное: ищет новые земли, открывает законы природы, даже пытается подняться в небо. Но когда мера дозволенного переполняется, его останавливают. Горят Помпеи, затапливаются города, вспыхивают болезни и войны, или еще проще – появляется инквизиция. В этом случае я становился частью единого плана мироздания, а моя жизнь выходила на предназначенную для неё орбиту. И однажды настал этот день. Меня в последний раз вывели в зал суда. Уже давно приготовившись к приговору, я только ждал, когда его произнесут вслух. Приговор зачитали голосом ни на полтона ниже, ни выше обычного. Ровно и четко, но я тогда его уже не слышал, вернее – не разобрал смысла слов. Догадался об этом только по серьёзности лиц и по тому, как поднялись судьи. «Вероятно, завтра». Оставшееся время превратилось в полузабытье. Свернувшись на полу у двери, я то впадал в сон, то возвращался в сознание. Мир вокруг меня растворялся. Люди, воспоминания, предметы исчезали, и когда открылась дверь, я уже был один.

***

Вздохни и посмотри вокруг, далеко-далеко. Как ветер раздвигает ветки деревьев и подбирается к самой воде, поднимая к лицу руку и поднося палец к губам: «Тише, не бойся». Как успокаивается и разглаживается от середины пруда к берегам серая осенняя рябь. Ступай по тропинке. Она появилась здесь очень давно, никто не помнит, когда это было и как произошло: ведь здесь никогда не ходили люди. Осторожно! Не потревожь глинистую землю, не мешай ручью переливаться из русла в русло, не допусти, чтобы твоё отражение осталось в прозрачных поднебесных лунках. Не бери с собой ничего: ни воды, ни хлеба, ни памяти, ни одежды. Не думай о том, что было и забудь то, что будет. Здесь нет ни прошлого, ни будущего. Здесь нет настоящего. Не пугайся, если роса соскользнет с листьев. Тепло твоего тела согреет её, и не будет холодно. Не прячься от солнца. Холод твоего сердца не даст ему обжечь тебя. Не оборачивайся и не смотри вперед. Не ропщи и не веруй. Здесь нечего бояться и негде найти спокойствия.


© Дарья Кирсанова




Витражи из потерянной мозаики


Он сидел за столом и смотрел в монитор. Тот некоторое время безучастно светился, а потом, в свою очередь, погас и отвернулся от него черным экраном. Он убрал руки с клавиатуры. Не думалось. Хотел сладко и глубоко затянуться сигаретой или опустить ноги в привычные домашние тапочки, но и этого не было: во-первых, он не курил, во-вторых, тот, кто его придумал, не снабдил своего героя уютными и необходимыми деталями. Честно говоря, даже оконная рама и дырка в шторе (якобы от прилипчивого и небывалого мороза) смотрелись подозрительно. Вероятно поэтому, в число его привычек, или "штрихов к портрету" - как он сам их определял - входила любовь к чистым листам, компьютерным экранам, к не запачканному облаками небу. Почему? Потому, что здесь писал он. Не кто-то, а он. Конечно, нельзя сказать, чтобы он отличался повышенной активностью, но всё-таки, ему больше нравилось писать самому.
Безуспешные попытки сосредоточиться. Может быть… Нет, ничего. Что-то неуловимо движется перед глазами, но оставляет за собой только путаный и ни к чему не приводящий след. Он пошарил в верхнем ящике письменного стола (надо же, сколько здесь всего!) и достал стопку листов. По мере того, как они извлекались из темноты, бумага уплотнялась в руках, приобретала вес, цвет и даже запах. И что же в них на этот раз? Из открытого конверта высыпалось несколько картонных квадратиков, исписанных фиолетовой гелиевой ручкой.



Вы слышали, как поёт скрипка? Тишина замирает на мгновение, как будто у неё захватило дыхание. Ничто не дрогнет. Всё - лишь предчувствие.
Бела и нежна ветвь акации. Роса отражает в едином сиянии все восходы мира. Её аромат - словно ветер, что скользит над горами, едва касаясь дыханием холодных снегов. Её лепестки - воздух. Молчит зелёный бамбук. Неслышно касаются друг друга его стебли. Река, которая шумела в лесах и отзывалась в кронах деревьев, теперь свивается в причудливые узоры русел, переплетается с небом и течёт сквозь него. Она беззвучна, как ночь вокруг.
Ожидание не даёт пролиться дождю. В немой мольбе застыли тяжелые, тугие капли, готовые устремиться к земле и застучать по листьям, забарабанить по черепице, разбиться о водную гладь, прозвенеть в окнах и жестяных скатах, исчезнуть в песке, разбрызгивая миллионы крошечных фонтанов.
Теплеет сумрак. Подобно редкостной раковине, раскрывается утро. Земля задумчиво раскуривает новую трубку, застилая туманом ещё не проснувшуюся себя. Причудливо клубятся над ней сны. Они свежи и влажны. Но пройдёт время, и первые лучи коснутся их - сны боятся и ждут этого.
Светлеет. Восток оборачивается в перламутр, вспыхивает желтым, белым и голубым. Алые волны пробегают по небу, оставляя тонкую розовую полосу над горизонтом. Свет пробивается отовсюду, он сияет, горит, блещет. Ничто не в силах остановить его. И, наконец, появляется огненный край. Солнце. Царственен и неспешен его восход. Оно медлит, но уже не повернёт обратно. Солнце совершило свой круг и возвращается к началу. Вселенная вновь обретает смысл.
И тогда …поёт скрипка.


Он перевернул страницу и стал читать дальше. Страниц было много. Тонкими пожелтевшими листьями они хрупко лежали перед ним - он даже боялся до них дотронуться. Сложенными вдвое, белоснежными мотыльками они дрожали от сквозняка на полу. Клетчатые школьные тетради, обрывки календарей, старые рецепты, обложки книг, выцветшие фотографии с неизвестными никому именами и лицами, приглашения, письма. Бумаги было достаточно. Её было так много, что можно не бояться - здесь вполне можно найти её, найти свою историю. И он продолжал искать. Искать и записывать.


Некоторые зовут меня стекольщиком. Иногда, когда я выхожу на улицу, слышу уважительное: "господин". Но нередко вслед доносится и "эй, умник!". У меня много имён: "друг", "брат", "ученик", "учитель".
Но сам себя я называю только - "витражных дел мастер". Я делаю витражи. Мой дом - это печи, горшки, стекло и краски. Работы немного, но её хватает. Я поставляю витражи в небольшие соборы, коих так много строится в нашей округе. Время от времени мне заказывают реставрировать и старые стрельчатые окна в полуразвалившихся, но всё ещё живущих аббатствах. Это моё любимое занятие. Я вынимаю разбитые осколки из свинцовой рамы и раскладываю их на столе. Чтобы определить изначальный цвет, аккуратно протираю и всматриваюсь в глубину. И всякий раз передо мной - бездна. Оттенок неоднороден, он слагается из затемнений, узорчатых трещинок, пузырей. Поймёшь его мелодию - увидишь нужный образ.
Я всегда работаю не торопясь. Выхожу в кузницу задолго до рассвета: когда идёшь по ночной, невысохшей траве, и всё, на сколько хватает глаз, спит - вот лучшее время для размышлений. В кузнице меня ждут эскизы и рисунки. Сверяясь и прикладывая их к цветным пластинам, я порой задумываюсь, как странен мой труд. Пройдёт не один день, прежде чем в руках у меня окажется готовый витраж. Потом его надо будет в величайшей осторожности доставить, трижды обернув соломой и положив на лучшие тюфяки. Надо найти работников, которые бы берегли его всю дорогу. А сколько сил потребуется, чтобы вставить новый фрагмент в старую и, наверняка, успевшую проржаветь решетку!
И для чего? Всё ради единого мига, когда разноцветное стекло соприкоснётся с первыми лучами и прольёт рукотворную радугу в сумрачные и холодные стены храма. Когда свет заиграет и пронижет воздух тысячей золотых нитей. Они будут звенеть и возноситься к своду, становясь частью зыбкой гармонии человеческих рук и божественного духа.
Стоят ли мои труды этого краткого мгновения? Я не знаю, но иногда мне кажется, что да.


Он отложил листы и сохранил написанное на компьютере. Что у него ещё есть? "Солнце. Огненный диск летел над прериями. Он плавил и расплескивал горизонт до самого неба…" Не то. Дальше. "Море откатывалось и приливало к берегу, волоча за собой песок и ракушки, рядом качались коричневые яхты. Вода казалась белоснежной, и не хотелось нарушать…" Дальше. "…золотые крылья подломились, и полетела, и закружилась земля. Погасли огни, умолкли и обрушились глиняными осколками волшебные трубы, исчезли парусники...". Нет. Всё не то. Эта мозаика никогда не кончится.
Если бы он мог устать! Если бы… Монитор щёлкнул и погас. Перестала трещать настольная лампа. Ну, вот и прекрасно! Всё-таки ему позволили отдохнуть. Он потянулся и подошел к окну. Весь день слепило и полыхало солнце. Дом на противоположной стороне улицы покрылся тяжёлой испариной. Ледяные наросты, так прочно вросшие и укрепившиеся за зиму, теперь расшатались и выпадали в растаявший грязный снег. Компьютер отказывался работать без электричества, а электричеству отказано проникать в этот дом. Так что сегодня он свободен. Правда, в такое время важно ничего не пропустить, не забыть. Начатое уже нельзя бросить на произвол судьбы. Судьбы? Смешно. Уж кому-кому, но не ему об этом говорить. Он усмехнулся и решил оставить на время все мысли, выйти на воздух, тем более, что о его реальности позаботились как полагается. Натянул через голову свитер, достал куртку, шарф. Лифт стоял на первом этаже, поэтому пришлось долго ждать при свете карамельно-красной кнопки, пока он, громыхая и посвистывая, не поднимется на нужную высоту. Значит, свет выключили только у него. Спасибо.
Вечер оказался довольно приятным. Блестящая мостовая, мокрая и неровная, застыла громадным сумеречным озером. Он шел, засунув руки в большие и замусоренные карманы, задрав голову и не оглядываясь на окна, за которыми сейчас жил. Он прошел по переулку и свернул на усыпанную снегом и гравием тропинку возле спящей церкви. Притяжение земли в последнее время ослабло, поэтому идти надо было не торопясь.
Неожиданно захотелось в кафе, заказать невкусный, горький кофе, открыть первую попавшуюся газету и смотреть за окно. Возможно, это лучший способ провождения времени. Он толкнул стеклянную дверь, та гостеприимно ответила звякнувшим колокольчиком. Шоколадный столик обернулся, приглашая раскрытым меню. Вот мимо идёт женщина. Короткая меховая шубка, распущенные волосы, подбородок чуть приподнят вверх, а глаза видят только воображаемую цель (магазин, метро, человека). Её здесь нет. Идут её ноги, руки придерживают сумочку… А сама она - очень далеко. За ней идёт молодой человек. Иногда он поглядывает на женщину, но тут же отводит глаза и смотрит на крыши домов, будто боится, что вот сейчас ему на голову упадёт сосулька. А может, и правда, - боится. Двое мальчишек. Один подпрыгивает и стягивает шапку у другого, тот его толкает, и оба оказываются на дороге. Но машин нет. Только старик, который что-то беззвучно им говорит и показывает пальцем вдаль, где гудит и грохочет немыслимая Тверская. Мальчишки убегают. Уходит старик. Пару минут - никого. Он взял чашку и сделал глоток кофе. Вкус отвратительный. Интересно, поможет, если положить туда пакетик сахара? Оторвал уголок и высыпал полный. Сахар лёг горкой на кофейную гладь, затем потемнел и быстро утонул в её густых и душистых недрах. Он осторожно вдохнул аромат. Божественный! Аккуратно размешал ложечкой, отложил её на салфетку (по которой моментально расползлось коричневое пятно) и стал пить. Нет, это невозможно. От сахара кофе стал только противнее. Зато, - он рассуждал дальше, - его хватит на несколько часов. Что, впрочем, ему и нужно. Он углубился в чтение. Перелистываются страницы, мигает за окном светофор, перебегают и переходят улицу люди. Газетные статьи мельтешат перед глазами, то наползая друг на друга, то оставляя между собой пустые и бессмысленные пробелы.
Он продолжал пить кофе. Осталась уже половина. Высыпал второй пакетик сахара - вкус вряд ли станет от этого хуже. Размешал. Если бы чашка была прозрачной, можно было бы посмотреть на фонари сквозь кофейную штору. Стало темнее. Машины мчались мимо, иногда останавливались на перекрёстке и исчезали в бульварах. Народу в кафе прибавилось, вот уже и очередь. Соседний столик заняла худенькая нервная мамаша и двое очень толстых детей. Один из них вгрызся в кусок торта и исчез в облаках взбитых сливок. Второй ничего не ел, но с интересом смотрел, что едят другие.
Он залпом допил то, что осталось, сложил газету и вышел. На улице замотал шарф и застегнул куртку. Во рту - вкус кофе. Он прекрасно сочетался с холодом и ночью. А они прекрасно сочетались с ним.



Было странное ощущение, что неба нет. Или, вернее, не так, - будто оно есть, но какое-то очень-очень далёкое. Невероятно, до невозможного, узкие улицы, переплетенные мостами и фонтанами. В воде качаются розовые и белые лотосы. Задумчиво шагают вслед за погонщиками слоны. Они идут медленно, аккуратно впечатывая каждый шаг в землю.
Рынок. Оранжевые и красные одежды. Фрукты блестящими разноцветными жуками съезжают по деревянным прилавкам, а продавцы ловко преграждают им путь рукой (не бойся, сиди на месте, вот так), похлопывают их по крутым спинкам, поворачивают к солнцу.
Город заканчивается, и впереди, словно развёрнутые в прилавке ткани, мягкими складками на холмах, лежат зелёные и цвета охры просторы. Деревья не движутся. Ничто не движется. Небо опускается ниже, кажется, что каждая травинка, каждый лист и горсть песка впитывают его в себя. Оттого изумруд и пурпур поднимаются к верху, а синева наполняет собой долину. Краски смешиваются, и уже не видно, где стоял город, а где покоился небесный свод.


Внезапно просигналила машина, заставив его сделать шаг назад. Оказывается, он уже переходил дорогу. "Что это было? Начало новой истории? Но какой? Ему ли её рассказывать, или она чужая и попала сюда лишь случайно?" - он не знал. Продолжить? Но он её больше не чувствовал. На мгновение его мысли соприкоснулись с чем-то ещё. Как в геометрической задаче, где две окружности пересекают одна другую. Еле заметное движение воздуха. Привычные прозрачные массы оживали, начинали вращаться, и в этот миг можно было уловить слабые очертания неизвестной ему, чужой жизни. Невидимый караван шел сквозь миражи по бесконечной качающейся пустыне.


- Ты спишь?
- Нет.
- А я - да. Давай поговорим, пока я не проснулась?
- Как хочешь, - он пожал плечами.
- Начинай, - я подоткнула под голову подушку и положила руки на одеяло. Так удобнее, когда слушаешь.
- Интересно! Ты же первая предложила - вот сама и начинай.
- Я боюсь проснуться. Давай ты. Пожалуйста.
- Ну, хорошо. Я не спал. У меня были свои дела, своя, между прочем, встреча. Меня ждут, - он стал говорить быстро, глядя мне прямо в глаза. Было видно, что он действительно торопится. - А теперь я сижу здесь и никуда не могу уйти, пока ты не проснулась. Довольна?
- Да, - я улыбнулась.
Он не ожидал такого ответа, и лицо его смягчилось.
- Тогда продолжим. Почему ты вдруг про меня вспомнила?
- Я не вдруг. Я никогда тебя не забывала.
- Но я же впервые здесь.
- Впервые.
- Почему?
- Потому, что сегодня я о тебе подумала и очень захотела тебя увидеть.
- А раньше?
- Раньше ты не приходил.
- Значит, причина не только в тебе, - он замолчал и присел рядом. Вокруг - ни звука. Даже часы не стучат - я останавливаю их на ночь. Мы будто опустились на дно невероятно глубокого колодца. - Но тогда я ничего не понимаю. Совсем ничего. Так бывает?
- Бывает. Я тоже не понимаю, почему вот уже столько лет… Это ведь тоже невозможно…
- Столько лет?
- Столько лет. Столько лет я смотрю на воду и вижу твоё отражение. Ночное небо поёт твоё имя. Ветер доносит твой запах, твое дыхание. Море похоже на тебя. Но я касаюсь его - и лишь вода остаётся на пальцах. Время размеренно и неторопливо. Как твои шаги. Оно быстротечно и легко. Как движение руки, поднявшейся для прощания. Невидимый, ты всегда со мной. Мы разговариваем. Но чаще - молчим. Мы идём вместе. Хорошо, что сегодня ты так близко. Дай мне руку. Я сплю?
- Да.
- Хорошо.
- Но я ничего не знал, - он пытался разглядеть меня во тьме.
- Ты не хотел знать. Но сейчас ты пришел, и я могу держать тебя за руку.
- Можешь.
- Это ничего?
- Да ладно… Держи. Времени у меня теперь навалом. Впереди ещё вся ночь. Ты ведь не завела будильник на полчетвертого? - он рассмеялся и добавил - …смешно…
- Смешно? - удивилась я.
- Да. Потому что я говорю с тобой, и всё зависит от того, завела ли ты будильник.
- Смешно. И я не завела будильник.

Ночь медленно переваливалась через циферблат и затопляла комнату. Всё становилось осязаемым: минуты, воздух, тени. Они беззвучно перемешивались в котле снов и клубились по комнате. Но я держала его руку, и мне было спокойно.
- О чём ты думаешь? - спросила я.
- Да так. Ни о чём, в общем. …Мне казалось… - он произносил слова медленно, с долгими паузами. - Странно, что мы вообще об этом заговорили…
- Не надо. Мы оба всё знаем. Сегодня удивительная ночь. Правда?
- Да.
Я совсем не хотела спать и смотрела. Смотрела на человека, который сидит здесь, рядом. Он протянул и дал мне в пользование свою руку. Он будет здесь до утра. Я могу чувствовать тепло его ладони. Оно передаётся моей руке. Я чувствую, как бьётся кровь в его груди. От этого и моё сердце стучит сильнее.
Мир затих.

- Помнишь день, когда мы встретились?
- Нет, - ответил он. - А ты?
Я закрыла глаза.
- Тогда было ясно и солнечно. Золото и синева. Уже не холодно, но и не слишком жарко. Кажется, утром прошел дождь - светлый и недолгий (мокрые окна витрин, темный асфальт и запах сырых деревьев на улице). Хотя... это может только казаться. Столько времени… Вдруг, это случилось зимой или осенью? Или вечером? Представь падающий снег, оставленные у дверей санки, я замёрзаю в варежках и дую себе на руки. Мне холодно. Или дождь. Стену дождя. Я иду сквозь неё, пробивая зонтиком водяные бреши. Вода стекает по одежде, а ты говоришь: "Осторожнее! Пожалуйста, осторожнее!". Это мог быть любой день.
- Но ты выбрала этот.
- Я не ошиблась?
- Нет, - сказал он. - Золото и синева. Это был апрель.

Часы незримо подталкивали стрелки. Минуту за минутой.
- Сколько времени?
- Не смотри. Ещё ночь.
- Ты не торопишься?
- Уже нет. Спи.

Я сидела на диване, подобрав колени. Сон мягкой бабочкой кружился вокруг незажженной лампы.
- Расскажи, как ты живёшь.
- Что рассказывать? - он придвинулся ближе. - Я обо всём пишу тебе в письмах.
- Но они бывают редко.
- У меня мало времени. Я занят.
- Знаю.
- О чём ты хочешь, чтобы я рассказал?
- Расскажи, что бы ты делал, если бы не оказался здесь у меня?
- Ты хочешь знать?
- Наверное.
- У меня были дела... я как-то писал тебе… - голос его звучал неуверенно. - Помнишь?
- Нет. Расскажи.
Он вертел и скручивал подобранную с пола нитку и не отвечал.
- Ладно. Забудь. Ты ведь здесь. Дай мне свою руку.
- Ты её держишь.
- Нет, я уже не чувствую её, - я вздрогнула и стала искать в темноте - Скоро утро? Посмотри в окно! Утро?
- Да нет же, ещё темно. Тише. Я рядом.
- Ты не смотрел! Или смотрел, но не говоришь, - Утро. Неужели утро? А я не успела сказать самого главного. Утро!!! - Послушай, я сейчас открою глаза, и тогда уже всё. Ты исчезнешь. Сейчас утро?
- Сейчас ночь.
- Неправда.
- Ещё темно. Давай, я расскажу тебе, что вижу, - он обнял меня за плечи. - Шторы задёрнуты, но это ничего. За окном совсем тихо. Никто не идёт по улице. Не вышли на работу дворники. Ты кого-нибудь слышишь?
- Нет.
- Ну, вот, - он улыбнулся. - А говоришь: утро. Вот я вижу звёзды. Я загадал желание. Ты будешь загадывать?
- Я его загадала в тот день.
- Золото и синева?
- Золото и синева.
- Я вижу звёзды. А луна совсем тоненькая-тоненькая. Она застыла в черном небе, как канатоходец. Она как будто боится упасть с этого громадного вращающегося купола.
- …и "ступни её - словно две маленькие белые голубки"…
- Что?
Бабочка вспорхнула и полетела к окну, за которым начало бледнеть небо. Голова клонилась, и я ничего не могла с собой поделать. Свет дюйм за дюймом завоёвывал ночную мглу.
- …"маленькая царевна"…
- Спи, - он осторожно высвободил руку.
- Скоро утро... - я засыпала. Слова легко и бессвязно окутывали голову, но я не замечала этого и хотела успеть сказать главное тому, кого уже не было в комнате. - Было светло и солнечно... Ты знаешь, что случилось тем днём? В тот день началась новая история моей жизни. Жизни, в которой меня осталась только половина. Или, наоборот, в которой меня стало на половину больше.

Свет пробрался в комнату, озаряя своим сиянием всё, к чему мог прикоснуться через миллионы километров, пройденных им от солнца. Миллионы золотых лет по бесконечной синеве неба.


Он уже давно пришел домой и стоял на балконе, вцепившись ладонями в ледяной поручень. Странная история. Почему-то ему казалось, что он найдёт её в ворохе бумаг, а она появилась совсем внезапно. И подготовиться толком не успел…Удивительно. Он даже не записал её! Но спешить не хотелось. Часы показывали половину четвертого. Восхитительное время! Все окна потушены, спят люди, автомобили, улицы. Живи он в этом доме, наверное, каждую ночь вот так вот выходил бы на балкон, думал о вечном, гадал бы, что там, ошибался, верил… Жалко, что он этого лишен. В сущности, его лишили многого. Во-первых, оставили память. А как это меняет существование! Допустим, его существование условно, но ведь, если вдуматься, не более ли условно существование тех, кто сейчас ворочается в тёмных комнатах дома напротив? Во-вторых, у него практически нет тела. Разве нормальный человек будет следить за притяжением земли? Слушать её и, что ещё хуже, - понимать? А ему приходится. Он вздохнул, растворив новое облачко пара в ночной мгле. Как всё-таки я люблю себя жалеть! Не хуже, чем люди. Он улыбнулся. Пожалуй, вот, что нас объединяет. Становилось холодно. Даже для него. Он притворил за собой дверь, аккуратно повернув все замки, и плотно задёрнул шторы. На столе, игриво подмигивая курсором, работал компьютер. Но теперь это не волновало его. Он твёрдо знал, что ему нужно. Тишина глухо пульсировала в ожидании. Все истории вселенной сплелись в один клубок и бились в стёкла. Но ему не было страшно. Он был один и уже поднимался на невероятную, недосягаемую высоту.
В конце концов, он ведь только записывает. И руки снова легли на клавиатуру.



© Дарья Кирсанова

Главная
Hosted by uCoz